March 7th, 2013

скульптура, животные

Грот Диониса.

Я читаю  книгу  Валентина  Катаева  "Алмазный мой венец".  В этой книге  Катаев, уже проживший долгую жизнь, вспоминает  Одессу,  гимназистов, которые  с упоением играли в футбол, и с таким же упоением  сочиняли стихи. Одни из них были старше, уже печатались в альманахах и местных газетах, другие были ровесниками Катаева.  Он не называет их имена и фамилии, он  дает им  прозвища : птицелов, ключик, эскесс.  Поэзия сдружила их  в Одессе, привела их в Москву, где их дружба продолжалась, к ним примкнули новые московские друзья : королевич, соратник, щелкунчик, колченогий, синеглазый...  Катаев всех  пишет с маленькой  буквы, и только Командор  у него с большой.  Москва  20-х -  Покровка, Чистые пруды, Машков переулок,  Мясницкая, Водопьяный переулок, Лубянка. Но это и Москва  моего детства и юности. Я  какое-то время жила в новом районе, а потом уже до самого отъезда в Канаду  опять ходила по этим улицам, вернувшись  в родные пенаты.
Я люблю этих поэтов, кого-то больше, кого-то меньше, но я читала их стихи, вслушивалась в их ритм.
Ниже можно увидеть раннее стихотворение птицелова (Эдуарда Багрицкого). Я, так же как Катаев давным давно почувствовала в нем какую-то тайну, какую-то прелесть. Спасибо Вечному ПТУшнику, который отыскал это стихотворение раньше меня.
http://gptu-navsegda.livejournal.com/544108.html.






Там, где выступ холодный и серый
Водопадом свергается вниз,
Я кричу у безмолвной пещеры:
'Дионис! Дионис! Дионис!'

Утомясь после долгой охоты,
Запылив свой пурпурный наряд,
Он ушел в бирюзовые гроты
Выжимать золотой виноград...

Дионис! На щите золоченом
Блеклых змей голубая борьба.
И рыдает разорванным стоном
Устремленная в небо труба...

И на пепел сожженного нарда,
Опьяненный, я падаю ниц:
Надо мной голова леопарда,
Золотого вождя колесниц!..

О, взметните покорные руки
В расцвеченный Дианой карниз!..
Натяните упорные луки -
Дионис к нам идет, Дионис!

В облаках золотисто-пурпурный
Вечер плакал в туманной дали...
В моем сердце, узорчатой урне,
Светлой грусти дрожат хрустали.
-------------------------
Он ютился вместе со всеми своими книгами
приключений, а также толстым томом "Жизни животных" Брема - его любимой
книги - на антресолях двухкомнатной квартирки (окнами на унылый, темный
двор) с традиционной бархатной скатертью на столе, двумя серебряными
подсвечниками и неистребимым запахом фаршированной щуки. Его стихи казались
мне недосягаемо прекрасными, а сам он гением. - Там, где выступ холодный и
серый водопадом свергается вниз, я кричу у безмолвной пещеры: Дионис!
Дионис! Дионис! - декламировал он на бис свое коронное стихотворение...
- Утомясь после долгой охоты, запылив свой пурпурный наряд, ты ушел в
бирюзовые гроты выжимать золотой виноград.
Эти стихи были одновременно и безвкусны и необъяснимо прекрасны.
Казалось, птицелов сейчас захлебнется от вдохновения. Он выглядел силачом,
атлетом. Впоследствии я узнал, что с детства он страдает бронхиальной астмой
и вся его как бы гладиаторская внешность - не что иное как не без труда
давшаяся поза. Даже небольшой шрам на его мускулисто напряженной щеке - след
детского пореза осколком оконного стекла - воспринимался как зарубцевавшаяся
рана от удара пиратской шпаги. Откуда он выкопал Диониса, его пурпурный
наряд, запылившийся во время охоты? Откуда взялись какие-то бирюзовые гроты
и выступ мало того что холодный и серый, но еще и "водопадом свергающийся
вниз"?
Необъяснимо.
Впоследствии он стал писать по-другому, более реалистично, и, медленно
созревая, сделался тем прославленным поэтом, имя которого - вернее, его
провинциальный псевдоним - принимается как должное: к нему просто привыкли.
Прошло более полувека, и однажды я - все в той же погоне за вечной
весной - очутился в Сицилии, куда мы прилетели из Рима, предварительно
пройдя все зловещие процедуры в аэропорту Фьюмаччино.
...в конце концов мы очутились в Сиракузах. Распахнув окно с
решетчатыми жалюзи, мы увидели все то же Средиземное море и порт, куда как
раз в это время входил длинный старомодный пароход моего детства.
...Пройдя сквозь субтропический сад с померанцевыми деревьями,
смоковницами, странными невиданными цветами, мы почувствовали сырую теплоту
застоявшегося воздуха и очутились перед естественной каменной стеной
необыкновенной высоты. Можно было подумать, что это навсегда окаменевший
гладкий серый водопад, неподвижно свергающийся откуда-то с высот
безоблачного сицилийского неба. В этот миг мне показалось, что я уже
когда-то видел эту серую стену или, по крайней мере, слышал о ней...
Но где? Когда?
В стене сверху донизу темнела трещина, глубокая щель, естественный вход
в некую пещеру - даже, может быть, сказочную,- откуда тянуло подземным
холодом. Пол этого таинственного коридора, уводящего во мрак, был покрыт
тонким неподвижным слоем бирюзовой воды, из которой росли какие-то странные,
я бы даже сказал малокровные, растения декадентски изысканных форм,
неестественно бледного болотно-бирюзового цвета. Цветы мифического
подземного царства, откуда нет возврата...
...нет возврата!..
Этой картине должна была сопутствовать какая-то неземная, печальная
музыка и какие-то слова, выпавшие из памяти. Но какие? Выпадение из памяти
всегда мучительно. Вы слышите хорошо знакомую музыку, но как она называется
- забыли. Идет хорошо вам знакомый человек, но его имя выпало из памяти.
Распалась ассоциативная связь, которую так мучительно трудно наладить. Я
окаменел от усилия вернуть забытые, но некогда хорошо известные слова,
вероятно даже стихи. Вдруг все объяснилось. Наш гид произнес: - Синьоры,
внимание. Перед вами гротто Дионисо, грот Диониса.
...в тот же миг восстановилась ассоциативная связь. Молния озарила
сознание. Да, конечно, передо мной была не трещина, не щель, а вход в пещеру
- в грот Диониса. Я услышал задыхающийся астматический голос молодого
птицелова - гимназиста, взывающего из балаганной дневной полутьмы летнего
театра к античному богу: "Дионис! Дионис! Дионис!"
"Там, где выступ холодный и серый водопадом свергается вниз, я кричу у
безмолвной пещеры: Дионис, Дионис, Дионис!" Теперь он был передо мной наяву,
этот серый гладкий каменный водопад со входом в грот Диониса, откуда
слышался тонкий запах выжатого винограда. - Здесь, синьоры,сказал гид в
клетчатом летнем костюме, с нафабренными усами,- бог Дионис впервые выжал
виноград и научил людей делать вино. Ну да!
"Ты ушел в бирюзовые гроты выжимать золотой виноград".
Но каким образом мог мальчик с Ремесленной улицы, никогда не уезжавший
из родного города, проводивший большую часть своего времени на антресолях,
куда надо было подниматься из кухни по крашеной деревянной лесенке и где он,
изнемогая от приступов астматического кашля, в рубашке и кальсонах, скрестив
потурецки ноги, сидел на засаленной перине и, наклонив лохматую нечесаную
голову, запоем читал Стивенсона, Эдгара По или любимый им рассказ Лескова
"Шер-Амур", не говоря уж о Бодлере, Верлене, Артюре Рембо, Леконте де Лиле,
Эредиа, и всех наших символистов, а потом акмеистов и футуристов, о которых
я тогда еще не имел ни малейшего представления,- как он мог с такой
точностью вообразить себе грот Диониса? Что это было: телепатия?
ясновидение? Или о гроте Диониса рассказал ему какой-нибудь моряк торгового
флота, совершавший рейсы Одесса - Сиракузы? Не знаю. И никогда не узнаю,
потому что птицелова давно нет на свете. Он первый из нас, левантинцев, ушел
в ту страну, откуда нет возврата, нет возврата...
А может быть, есть?
http://lib.ru/PROZA/KATAEW/almazn.txt - если кто будет читать, то на флибусте есть версия с коментариями, где расшифрованы псевдонимы.