mama_zima2013 (mama_zima2013) wrote,
mama_zima2013
mama_zima2013

Categories:

Кое - что из Виктора Шкловского.

                        http://magazines.russ.ru/voplit/2004/4/sh28.html. ---    Убедительно  советую    почитать.


Виктор  Шкловский  (1893 - 1984)

Олеша пил для того, чтобы выпасть из реальной жизни, где нужно все время слушаться... А так, когда он пьян, что с него возьмешь?..

(28.8.76)

Олеша любил Симу. Женился на Ольге. Говорил, что они очень похожи друг на друга, но Ольга добрая, а Сима злая.

(28.9.73)

После смерти Володи Маяковского осталось два чемодана писем женщин к нему. Эти чемоданы забрала Лиля Брик, сожгла письма в ванной и приняла из них ванну.

(28.9.73)

У меня была (а может, еще и есть?) двоюродная сестра. Тогда ей было 15 лет. Она была левой эсеркой. Когда после неудачного эсеровского мятежа их брали, она отстреливалась. Ее приговорили к расстрелу. Мать пошла к Горькому. Горький говорил с Лениным. Ленин позвонил в ЧК и спросил — чем больна эта девушка. Ему ответили, что она здорова. Ленин сказал: когда вы научитесь понимать русский язык? Я не спрашиваю у вас — здорова она или больна. Я спрашиваю: чем она больна... Его поняли. Сказали, что у нее высокая близорукость.

Девочку освободили из-за болезни. Может быть, она еще жива где-то за границей. (28.9.73)

Справедливость в конце концов торжествует. Но жизни не хватает.

(11.7.71

(Про Тарковского, посмотрев первую часть «Рублева».) Картина очень плохая. Жестокая. Невежественная. Сам Тарковский не лишен способностей, но он очень безвкусен и смело-безграмотен.

(30.12.71)

Один из способов убийства писателя — засахаривание в меду.

(1971 год)

Обмен телеграммами между Луначарским и Шаляпиным, отказавшимся вернуться на родину. Луначарский сообщил Шаляпину, что тот лишен звания народного артиста. «Я не народный артист, а международный», — заносчиво  ответил телеграммой Шаляпин. «Международными бывают вагоны», — ответил в свою очередь Луначарский, и на этом обмен телеграммами прекратился.

(1971 год)

Это было, вероятно, в 1918 году. Как-то ночью мы бродили с Блоком по петроградским улицам и увлеченно разговаривали. «А вы все понимаете», — сказал мне, прощаясь, Блок. Странная вещь память. Она работает выборочно и не всегда удачно. Я запомнил эти слова Блока и унес их как хорошую отметку, полученную — совершенно не помню за что.

(О скупости.) Скуповат был Л. Н. Толстой. Скуп был Горький. В Берлине я попросил у него взаймы, он сделал мне морду номер три. Я сказал: «Алексей Максимович, вы же знаете, что я достану и отдам. Разве у вас нет денег?» Он ответил: «Я сначала издаю свои книги в Германии, мой представитель получает гонорар в валюте. Кроме того, я получаю ежедневно, не исключая праздников, по сто рублей золотом из России, за собрание сочинений. Деньги у меня есть. Но я вырос в семье, где три копейки были деньги. Я скуп. Я дам вам взаймы, но не мешайте мне при этом иметь то выражение, какое у меня есть...»

Необычайно скупа была Эльза  (Триоле). Чудовищно скуп был Асеев.

Маяковский не был скуп, давал деньги, но все очень аккуратно записывал, боясь запутаться в денежных делах, особенно с Лилей. Скуп был Брик.

Очень немногим известно, что во время голода именно
Л. Н. Толстому пришла мысль подбавлять в тесто (муки не хватало) патоку. Это давало возможность накормить большее число голодающих. Получился хлеб, который сейчас называется бородинским...

(16.2.76)

Мы верим свидетельствам современников не тогда, когда они говорят, а когда проговариваются...

(18.5.76)

(О Кутузове.) Внук спросил у Кутузова, когда тот направлялся в действующую армию: «Дедушка, ты сумеешь победить Наполеона?» — «Победить не сумею, но попробую его перехитрить. У меня то преимущество, что я все знаю о нем, а он обо мне ничего не знает».

(18.5.76)

Еще до Бородина Кутузов дал задание тульским оружейникам укоротить стволы ружей (облегчить ружье!) и изготовить большую партию подков для кавалерии, — он уже готовил армию для преследования...

(18.5.76)

Я умею говорить. И у меня есть что сказать. Но мне не с кем говорить...

(21.6.76)

В 1918 году в Самаре мне нужно было по некоторым обстоятельствам на время куда-нибудь скрыться. (Почему, Виктор Борисович? — Эсеровские дела...) Был один знакомый доктор. Он устроил меня в сумасшедший дом. При этом предупредил: толь-
ко никого не изображайте, ведите себя как всегда. Этого доста-
точно...

(18.2.76)

Очень немногим известно, что во время голода именно
Л. Н. Толстому пришла мысль подбавлять в тесто (муки не хватало) патоку. Это давало возможность накормить большее число голодающих. Получился хлеб, который сейчас называется бородинским...

(16.2.76)

В Ленинграде долгое время работала в Библиотеке им. Салтыкова-Щедрина сотрудница, старушка по фамилии Люксембург.  Полагали, что она еврейка. Однажды в отделе кадров поинтересовались — есть ли у нее родственники за границей. Оказалось, что есть. Кто? Она сказала: английская королева, королева Голландии... Дело в том, что я герцогиня Люксембургская... Поинтересовались, как она попала в библиотеку. Выяснилось, что имеется записка Ленина, рекомендовавшего ее на эту работу...

(16.5.76)

Вторая история: нищая старушка в Ленинграде. Нуждалась, одалживала по рублю. Тоже библиотечный работник. После ее смерти обнаружили среди тряпья завернутый в тряпицу бриллиант таких размеров, что ему не было цены. Выяснилось, что старуш-
ка — сестра королевы Сиама, русской женщины. Та в свое время прислала сестре «на черный день» этот бесценный бриллиант. Настолько бесценный, что нищая старуха не решалась его кому-либо показать.

(16.5.76)

Вывески на лавках раньше были с рисунками. У нас были свои Пиросмани. Жаль, что никто не додумался собирать эти вывески.

(19.2.74)

Горький был похож на неверную женщину. Он мог влюбляться без памяти. Так он был влюблен в Бабеля, в Зощенко, в меня. Влюблялся во Всеволода Иванова. В Гржебина. Но мог внезапно и без видимой причины разлюбить, чтобы влюбиться в кого-то другого. Впрочем, Бабеля и Зощенко не разлюблял никогда...

Моя жена с ветрилами, но без руля.   ( Серафима  Суок).
Моя жена по каждому вопросу имеет два мнения, и оба окончательные, поэтому мне довольно трудно..

«Корабельщики молчат. С бабой спорить не хотят» — я воздерживаюсь от того, чтобы процитировать эти строки Серафиме Густавовне, но иногда очень хочется.

В одном издательстве мне долго не выплачивали мой гонорар, водили  за нос. Однажды, после очередного отказа, я вышел из терпения и в кабинете директора издательства стал молча скатывать большой ковер, покрывавший пол кабинета. Директор онемел. Я скатал ковер, взвалил рулон на плечо (силы тогда хватало) и понес его из кабинета. — Что вы делаете? — завопил директор. — Уношу ковер в погашение вашего долга...  Мне заплатили наличными.

Я очень неприспособленный человек. Я умею только три вещи: писать, разговаривать и скандалить.

(28.9.73)

Однажды Блантер спросил М.: «В. В., скажите, Пастернак действительно большой поэт? Я не понимаю многих его сти-
хов». — «Вы не огорчайтесь, но вам и не надо, Мотенька, понимать. Пастернак — гениальный поэт. Но пишет он не для вас, а для нас». И сказал это так, что М. И. (тогда совсем молодой, но уже обретающий славу композитор) нисколько не обиделся.

Еще как-то Блантер увидел М. играющим с кем-то на биллиарде. «С кем это вы играли?» — спросил он у него после. «Это замечательный поэт! — с восхищением сказал М. — Вы о нем скоро услышите. Это Михаил Светлов».

Юлиан Григорьевич Оксман рассказывал о смерти Мандель­штама: «На Колыме зимой 1938—39 годов я узнал о смерти Осипа Эмильевича от одного знакомого доктора, присланного в наш лагерь. Доктор был тоже заключенный. Он рассказал, что познакомился с О. Э. еще в Воронеже, во время его воронежской ссылки. Сам доктор был в то время на свободе, воронежский житель. Он очень любил стихи. Приезд О. Э. был для него большим событием. Они встречались. А потом доктор был арестован и отправлен на восток, в какой-то лагерь. Вскоре и О. Э. был отправлен по этапу. Этап, как рассказали доктору заключенные, шел полтора месяца. Теплушки были битком набиты заключенными. В одной из них ехал О. Э. У него прогрессировала мания преследования. Ему казалось, что его хотят отравить. Поэтому он не ел свои пайки, считая их отравленными, а по ночам крал пайки у других (они были без яда — тут была логика сумасшедшего). Мандельштама били. Отнимали хлеб. Но он по ночам  его снова воровал. Он зарос, у него была огромная борода. Завшивел. Вызывал у заключенных не жалость, а отвращение: “вшивый вонючий жид”... А потом доктор и воочию увидел О. Э., когда этот эшелон прибыл на Дальнем Востоке на одну большую промежуточную станцию, откуда формировались и  отправлялись этапы на  Колыму и в Николо-Уссурийск. Этап уходил за этапом, а О. Э. ни в один не включали, — очень он был хил и слаб, не выдержал бы переезда по морю, да и долгого переезда по железной дороге тоже... Так он и оставался в бараке, продолжая все глубже и глубже погружаться в безумие. Продолжал красть. Его пинали, били. Наконец просто выбросили из барака во двор. Было это в январе. Январь в тех местах похож на май в Ялте: тепло, по-весеннему хорошо. Поэтому О. Э. особенно не страдал от отсутствия крыши над головой. Свою еду (отравленную!) он выбрасывал, питался, роясь по целым дням в лагерной помойной яме. К этому времени он уже совсем был страшен, мало походил на человека. Но иногда, роясь в помойке, бормотал стихи, принимал торжественные позы. Я, работая в лагерной больнице, подкармливал его, выносил ему пакеты с кое-какой едой. Но он наконец и ко мне стал относиться с недоверием. А потом меня перегнали на Колыму. И уже здесь я узнал, что, когда наступили холода, О. Э. умер»

Tags: Мандельштам
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 6 comments